Она была скандинавским мифом, красивой картинкой, странным созданием тевтонских сказителей. Не кто иной, как Вагнер, вдохнул в нее жизнь. После него стало казаться, что Брунгильды просто не могло не существовать на свете. А сила ее любви — стала недосягаемым Олимпом: к нему стремятся женщины, его ищут мужчины. Брунгильда единственная героиня немецкого гения, которую он сделал главным персонажам сразу трех своих опер великой тетралогии «Кольцо Нибелунга», и это немаловажный в нашем случае факт.

Вагнер не знал границ приличия…

…ему было безразлично, дозволена ли человеческими табу любовь его героев, поэтому «Валькирия» вообще начинается с того, как безумно друг друга полюбили родные брат и сестра. Брат, Зигмунд, уводит свою сестру, Зиглинду, от нелюбимого ею грозного мужа, нарушая тем самым «божественные договоры». Они страстно любят друг друга вопреки законам Рун, выбитым на копье верховного Бога Вотана. Их любовь обречена, но она же бесконечно невинна и чиста. Когда-то Вотан украл золотое кольцо власти у злобного гнома-нибелунга и отдал его в качестве платы за строительство Валгаллы, символа его власти. На всякий случай, кольцо ему пришлось отдать, потому что поначалу он неосторожно пообещал с великанами, построившими Валгаллу, расплатиться богиней красоты и юности Фрейей. Но без красоты нет жизни Богам, и пришлось отдать нечто равноценное самой Красоте. Брунгильда рада помочь отцу и герою Зигмунду. Деве в доспехах уже не терпится услышать шум битвы, но появляется законная жена Вотана: она укоряет Бога за то, что тот нарушает законы бытия, помогая инцестуальной любви, к тому же, потворствуя разрушителю семейного очага, уведшего законную жену из дома! Вотан в унынии, он сообщает Брунгильде новый жребий, приказывая любимой дочери обратить оружие против любимого сына. Вотан вынужден рассказать Брунгильде, сидящей у его ног и утешающей отца, о позорных подробностях своего прошлого. Зигмунд с Зиглиндой, устав от погони, любят друг друга еще сильнее, они чувствуют приближение смерти. Зиглинда засыпает, а Зигмунду Брунгильда вынуждена возвестить о его скорой смерти. Эта сцена полна какого-то сумрачного величия строгой печали. Зигмунд, опустив глаза, спрашивает ее, куда она уведет его, найдет  ли он там отца своего, ждут ли его там ласки жены… Валькирия отвечает на все его вопросы. Но тут герой задает последний вопрос: встретит ли он в Валгалле Зиглинду? Увы, нет, отвечает Брунгильда. И герой презрительно  отказывается от Валгаллы, готовый зарубить свою любимую, чтобы та не досталась врагу. Валькирия, потрясенная силой отчаянной безумной любви брата к сестре, ослушивается Бога-отца: «Бешенный, не трогай жену, я меняю жребий»! К сожалению, она не способна противостоять воле Бога, сокрушившего Зигмунда своим копьем, и вынуждена претерпеть божественное наказание: Вотан отказывается от нее, она для него больше не дочь, уснет и будет спать до тех пор, пока ее не разбудит какой-нибудь смертный — за него она и выйдет замуж. Большего позора для девы-воительницы на тот момент и представить себе сложно.

Удивительно, что мы говорим…

… о «любви Брунгильды» с придыханием и восхищением. Почему? Потому что Брунгильда в момент «возвещения о Смерти» увидела то, что до сих пор ей было неизвестно, чего не было в ее мире — мире валькирии, вечной девственницы, гордой девы, дочери Богов. Она была тронута — даже шокирована — любовью Зигмунда к девушке. Это абсолютное чувство, ради которого человек способен отказаться даже от рая, оно было Брунгильде не знакомо. Оно было не знакомо и Богу Вотану, имевшему бесчисленный сонм любовниц, но видимо так и не познавшего верную и искреннюю любовь к одной женщине.

Разумеется, Брунгильда опять покорна воле отца, она требует у него только того, чтобы способен был до нее добраться и разбудить не простой человек, а герой. И 25 лет спустя плод запретной кровосмесительной связи, внук Бога, к тому же племянник самой Брунгильды, будит ее поцелуем. О, как она рада увидеть солнце! Увидеть Зигфрида! И как она боится его любви. Она просит не трогать ее, она еще несколько минут сама валькирия, честь девы свята! Не желая позора мечется между выбранной ею изначально земной любовью и божественной чистотой. Но доспехи Зигфрид сорвал, когда будил ее, память о прежних днях полетах с сестрами ускользает от нее. Потребуется время и упрямая любовь Зигфрида, чтобы убедить Брунгильду не бояться его и ответить взаимностью. И когда она решается на это, следует загадочная, страшная и все-таки прекрасная песнь Брунгильды: «Мы, смеясь, кончим жизнь и со смехом погибнем! Исчезни Мир светлый богов! Во прах пади и Валгаллы зал!... Мне светит ярко Зигфрид звездой; Он для меня навеки будет Счастьем, светом жизни всей: Светлой любовью, Светлым концом!» Слова для христианского мира богохульные, для мира «Кольца Нибелунга» пророческие, для нас с вами – непостижимые. В одну секунду Брунгильда переворачивает мир вверх тормашками, выворачивает ценности его, казалось бы, наизнанку, на одну чашу весов кладет все свое прошлое валькирии, родню, отца, Богов, Небеса, законы Рун, на другую – любовь к Зигфриду. И весы, вы не поверите! – они качнулись в сторону любви. Сжигая мосты, сжигая все на свете, готовая сгореть с любимым, согласная пойти даже против Богов, Брунгильда, вроде бы, уже не дочь Бога, а смертная женщина, обнаруживает в себе огромную силу воли, которую подогревает ее любовь. И именно она, а вовсе не Зигфрид, возможно становится настоящей героиней Вагнера, она – сверхчеловек.

Кажется, даже любовь бессильна…

… разрушить проклятие Кольца. На время любимые расстаются, Зигфрид в знак доверия и любви отдает возлюбленной то самое Кольцо, что он взял в логове убитого им дракона. Однако Зигфрида, сильного, но доверчивого, как ребенка, воина, обводят вокруг пальца. Ему дают выпить зелье, чтобы он влюбился в Гудрун, и помог ее брату добыть в жены… Брунгильду. И Зигфрид забывает свою любовь. В этом вот предложении, что вы только что прочитали, спрессована сумасшедшая боль, мрак и ужас, разверзнувшая бездна и нечеловеческое отчаяние перед насмешкой судьбы. Он. Забывает. Брунгильду. Безжалостный Вагнер уже знающему о предательстве Зигфрида слушателю показывает, как Брунгильда встречается с  сестрой-валькирией Вальтраутой, которая рассказывает ей о мраке в замке Богов, о том, как погружены Боги в тревожное молчание, а за Вотаном всюду следует тоска. О том, что только Брунгильда может помочь Богам и миру, выкинув проклятое Кольцо в Рейн, откуда была украдено золото русалок для его выплавки. Брунгильда сначала рада сестре, она внимательно ее слушает, думая, что и Вальтраута решила скинуть доспехи валькирии ради любви к смертному. Но услышав о просьбе сестры, она удивляется: «Мой перстень? Отдать? Светлый дар любви? Да ты безумна!» Почему безумна? Потому что для Брунгильды Кольцо всевластья теперь не проклято, для нее — это знак любви, знак вечности. Для бывшей валькирии вечности божественной больше не существует, она прекрасно знает, чего стоит воля Богов. И в этом любовь Брунгильды отлична от, скажем, любви Брюнхильды и Кримхильды из средневековых сказаний, от любви Изольды к Тристану, от любви Джульетты к Ромео. Если для этих девушек любовь формально означала мир, Бога, вечность и целую жизнь, ради которой они, не задумываясь, убили бы себя, для Брунгильды любовь действительно равнозначна Богу и вечности. Она знала, что такое Небеса, и она променяла их на любовь. Теперь для нее нет вечной жизни, нет рая, нет Богов, нет другого мира, есть только Зигфрид, чье кольцо она не отдаст ни за что на свете. Любовь ее — Вечность. И мы даже не будем говорить, что в таком случае означало для Брунгильды, когда она узнала о неожиданном предательстве любимого.

Финал оперы Вагнера

Месть Брунгильды, направлявшей рукой убийцы Зигфрида, гибель Зигфрида и самоубийство самой валькирии — самозаклание ее на похоронный костер, где сгорает тело ее любимого — известно, наверное, даже тем, кто не слушал Вагнера, не читал средневековых легенд, не смотрел великой экранизации «Нибелунгов» Фрица Ланга. Но в трактовке Вагнера действия Брунгильды прочитываются совершенно иначе. Во-первых, вспомним идею Ницше о вечном возвращении, о том, что наша жизнь, возможно, повторялась и будет повторяться бесконечно, словно все новые и новые Боги будут снова и снова ставить пластинку, включать любимое кино, ставить песню на «repeat». И если принять близко к сердцу идею о «вечном возвращении», то необыкновенно притягательным становится самоубийство. Любившая, потерявшая любовь и отказавшаяся терпеть боль потери, безбрежную тоску — проживет свою любовь еще в бесчисленном количестве повторов. И не проживет боли! Боли, в каждом своем мгновении бесконечной. Боли пост-любви. Боли состояния абсолютного нуля. Боли безлюбовного существования. Если Брунгильда не хотела бы, чтобы на ее пластинке была записана жизнь после гибели Зигфрида, жизнь без ее любви, что мы можем возразить ей в ответ?

Во-вторых, самоубийство Брунгильды не равно самоубийству Джульетты. Любовь Брунгильды не христианская любовь: Бог любит человека иначе, нежели мужчина женщину или женщина мужчину.  Брунгильда же любит так, словно не фигурально выражаясь, а в действительности мир всецело зависит от Зигфрида, он и есть ее жизнь. И когда он гибнет — Брунгильде нет смысла продолжать свое существование. Ее любовь экзистенциальна. Если у обычных женщин в момент краха любовных отношений появляется какая-то ненависть к небесам, одновременно с надеждой, что где-то там, в ином царстве они встретятся с любимыми, Брунгильда лишена и этого. Она прекрасно понимает, что Боги не услышат ее молитв, что Боги равнодушно внемлют ее стенаниям, что Богам не до людей: они собрались  в тягостном молчании в Валгалле и ждут своего конца, когда огонь пожрет их жизни и их величие. Сначала предательство Зигфрида, его невольный обман, вызванный волшебным напитком, а потом и гибель сверхчеловека, вызванная в том числе яростью, ревностью, ненавистью — местью самой Брунгильды — это в прямом смысле потрясает ее картину мира до основания. Нет ничего вечного под Солнцем и Луной, нет бесконечной преданности, нет нежности, способной преодолеть бездну отчаяния, нет Бога… И нет любви?

Невообразимо нам…

…даже представить всю глубину отчаяния номинально немолодой, но фактически невероятно юной девушки, только недавно променявшую девственность и обитель Богов на любовь и «земную юдоль скорби». И Брунгильда перед телом своего любимого, потерявшая все свои «надежды и веры», поднимает глаза свои печальные к небесам. Кажется, она сейчас произнесет те слова, что произнесла героиня Май-Бритт Нильссон в «Летней интерлюдии» Ингмара Бергмана: где девушка, на глазах которой нелепо погиб ее возлюбленный, зло шепчет: «Бога нет. А если и есть, то я его ненавижу». Но Брунгильда понимает, что Боги пока существуют, и она не может их ненавидеть. Она преодолевает в эту минуту себя, всю ярость и чувственность, и кладет свою жизнь, свою любовь на своеобразный алтарь, погребальный костер Зигфрида. Самоубийство потерявшей любовь Брунгильды – это умный последовательный добровольный отказ бывшей девы-воительницы жить в мире без Зигфрида, для нее – в мире без мира, в мире, где мира нет, где уже не будет Богов, будут другие голоса, другие комнаты. Ее любовь, когда-то одна на двоих, ставшая тяжкой ношей для нее одной после предательства – перед траурным костром любимого стала еще тяжелее. Брунгильда плачет:  «Там на Рейне сложите вы мне у самой воды костёр!» невозможно слушать без слез. Она прижимается к своему старому верному коню и шепчет ему: «Знаешь ли, мой друг, куда мы умчимся? В огне сверкая, он там лежит, Зигфрид, наш гордый герой! Туда устремляясь, радостно ржёшь ты? Манит тебя огонь веселящий? О, как горит он и в сердце моём! Как пылает желанье в груди! К другу прижаться, блаженно познать любви беспредельность в объятьях его!» Кольцо же полглощается водами Рейна.

Любовь Брунгильды — любовь сверхчеловеческая, на пределе возможностей, деятельная, волевая. Любовь, способная погубить Вселенную и ее же спасти. Нежная, добрая, гордая дева-воительница, валькирия, которую сначала любовь к любви превратила в спящую красавицу, а затем сама любовь в обычную средневековую жену, тем не менее, физически не способна опуститься до нашего с вами уровня. И не потому, что она дочь Богов, а потому что на любовь она променяла Небо, любовь слишком дорога для нее, она не может обращаться с этим чувством так, как некоторые из нас – «потерял одну, встречу другую», «разлюбила его, полюблю кого-то еще». Гном Альберих именно любовь променял на власть, отдал возможность любить и быть любимым за Золото Рейна, сковав из него Кольцо. И если Зигфриду оно безразлично, для Брунгильды именно Кольцо – есть символ Любви. В какой-то момент Вагнер замыкает начало и конец тетралогии «Кольца Нибелунга», делая Брунгильду той единственной, кто познал настоящую силу Кольца.

Только на минуту представьте, что Кольцо всевластия, Кольцо, принесшее столько боли и зла, из-за которого брат поднял руку на брата, а Боги уготовили себе погибель, –  это самое Кольцо волей Брунгильды, волей ее любви вдруг становится обручальным. И вы поймете, что даже если по результатам размышлений Вагнера и любовь не способна противостоять Злу, все-таки это то единственное на Земле, что не имеет цены, и одновременно – единственно ценное. То, ради чего, стоит жить, даже если в финале нас всех ждет огонь погребального костра и его отблески на воде на закате.